Только про название не забывайте!

Фу! Наконец-то освоила как попасть в свой собственный блог. Вечер. За окном стемнело, горы спрятались, только их тёмные контуры. Решила больше не метаться по дому , просто сесть и подумать. Думать нам теперь есть о чём. Всем, для кого русский родной, кто говорит, мыслит  и пишет по-украински.

Начну по порядку. В блог меня "заманила" Леночка Кухарская, издатель моей книги КУКЛЫ БАРБИ. Так в ней называется один из рассказов. Барби в нём старушки, которые едут с похорон в маршрутке, а не те, которые размалёванные куклы. Когда-то, очень давно, подслушала их разговор. Так и случился рассказ. С тех пор мы с ней общаемся.

В нашем возрасте новые знакомства заводятся трудно, но я ей рада. Поэтому и случился рассказ ЖЕНСКАЯ ЛОГИКА. Он посвящается Леночке Кухарской, нашему маленькому городу, в котором нынче зацвели сакуры, моему детству и всему тому, что есть в нас и живёт  воспоминанием. Да, совсем забыла. Ещё он посвящается моей давнишней подруге, заслуженному художнику Украины Людмиле Корж-Радько. Дивные дамы, которые обрамляют мой блог - это её, Людмилы, рук дело.

Сейчас о наболевшем. мы родились в стране СССР. Марину Цветаеву коробило скопление согласных, она сетовала, что название не выговариваемое. Гении правы. Страны такой больше нет, но мы-то пока остались. Не могу, не хочу понять зачем делать Россию нашим врагом?  Почему у тех, кто в той или иной мере выступают против нас подозрительные фамилии, заканчивающиеся на -ко. Мы могли родиться в Париже, Вене, Амстердаме. не повезло. Родились там, где родились. Теперь несём, искупаем. Я люблю свою страну, свою бедную, больную, изглоданную ненасытными варварами Украину. Пафосно. по другому сейчас нельзя. Мы в опасности, нас терзают, унижают, пытаются задушить. Об этом и думаю. День и ночь. И ещё о многом.Сразу как-то всё стало плотно, густо.

   

Телефонная книга

Телефонная книга

У меня в телефонных контактах есть запись: ЛЕНА ЛИРА. Буквы сложились в плавный перелив звуков, некую чуть суженную продолговатость,  щекочущее колебание воздуха, вкрадчивый на ушко шёпот. Другая ЛЕНА обозначена и звучит совсем не так: ЛЕНА МОЛОКО. Здесь явная неромантическая без абстракций конкретика. Когда я звоню Лене, которая не ЛИРА, то сразу задаю вопрос в лоб: «…Молочный магазин?» Другая Лена живёт по нашей улице, у неё мы покупаем молочные продукты. У Лены молочницы круглое, белое, как у полного зимнего месяца, лицо, копна густых коротко стриженных вьющихся медных волос, красоту которых она недооценивает и прячет, закрашивая свою яркость сдержанными красками. Но о ней в другой раз.

ЛЕНА ЛИРА тоже конкретика, под таким названием существует её, Лены, издательство, но если, как велит Козьма Прутков, зреть в корень, то сама она, из плоти и крови, телефонному словосочетанию соответствует, потому что напоминает изысканный музыкальный инструмент. Если бы у меня была своя собственная фирма и я, конечно, чисто интуитивно, совместила на уровне глубокого неосознанного её название и свой образ, то получилось бы, господи, боже мой, что же получилось…КОНТРАБАС. Написала и написанному удивилась. Мощно звучит, но как-то неприлично. Контрабас и лира – разительный  контраст.

Когда у меня случилась книга, кто-то предложил обратиться в это издательство, но с визитом я медлила, всё откладывала, не спешила. Причины явные отсутствовали, но была одна несущественная для мужчины, но важная для женщины. Ей, то есть мне, женщине, трудно объяснить. Главной причиной может быть: не нравится или просто не хочу. Мужчине невозможно постичь подобное объяснение. В лучшем случае он растеряется, в худшем – впадёт в гнев. Наверное, терпят они нас, потому что не могут понять, тем более воспрепятствовать такой логике. Сама я тоже поначалу не могла сформулировать причину, но вот сейчас, когда всё благополучно разрешилось и осталось в прошлом, поняла. Не нравилось мне, что ЛИРА расположилась с тыльной стороны бывшего кинотеатра КОМСОМОЛЕЦ, который ужгородцы тотально не любили и посещали плохо. Построенный по типовому проекту, бездыханный, безликий и неуютный, таких кинотеатров по всей бывшей стране понатыкано достаточно, он напоминал больше казарму. Точно такая  история приключилась с драмтеатром. Строился тяжело и долго, а когда воплотился… Кому захочется идти в театр, напоминающий танк без пушки, кажется, что он случайно, но, увы, навечно, застрял на набережной и терзает взгляд своим убогим серо-тоталитарным неуклюжим увечьем. На Театральной в  кукольный – с удовольствием, в этот – не приведи господь и только под дулом отсутствующего орудия.

Даже самый кассовый фильм, которым измученные прокатчики насыщали бесплодное чрево кинотеатра, с трудом оправдывал надежды. А вот МОСКВА, этот кинотеатр исчез и навсегда стёрт с карты города в перестроечные годы, совсем другое дело. Он находился в самом сердце нынешней улицы Волошина, народ его любил и валил с восторгом на любой фильм без разбора. До МОСКВЫ он назывался РУТЕНИЯ и построили его предприимчивые чехи.

Кинотеатр – культовое место ужгородцев, был их Меккой, храмом, отдушиной и единственный местом культурного времяпровождения. Над модными тогда индийскими фильмами переполненный зал дружно рыдал навзрыд, густо наполняя ещё не исчезнувшие из продажи батистовые носовые платки, слезами и сопровождающим их лёгким насморком. Около касс выстраивались очереди, билеты расходились, как домашние пирожки, как в средневековье индульгенции, кассирш ублажали шоколадом, лучшие парикмахеры заводили с ними дружбу, врачи приглашали на приёмы, сулили осмотры вне очереди.

Моя никогда не работавшая бабушка после сорока вспомнила о пенсии и, наконец, решила трудоустроиться. Её взяли кассиром в кинотеатр МОСКВА, где она служила, по меньшей мере, два десятилетия. Тётю Катю знали все: от профессора до уборщицы. Потом, когда бабушка стала плохо видеть, её перевели на контроль, где она стояла за конструкцией,  напоминающей кафедру, и отрывала корешки билетов. На посту она напоминала статую: высокая, статная, с неизменной копной русых волос, затянутых в плотный узел на затылке. Она легко управлялась со стайками ромов-подростков, норовивших прорваться в зал без билетов, не пускала подвыпивших мужчин, покровительствовала неудачникам, пытающимся скрасить жизнь походом в кино.

 Она была важным человеком, носила в маленькой, пузатой, цвета охры сумочке стопки синих с печатями билетов. Сумочка, баул в миниатюре, застёгивалась на изящную защёлку, в которую продевался длинный язычок с петлёй на конце. Эта сумочка и сейчас хранится на чердаке в одном из старых шкафов. Я сложила в неё китайские цветные нитки мулине, которыми бабушка виртуозно вышивала гладью дивные букеты из роз, георгин и хризантем. Нитки, аккуратно собранные на фабрике в жгуты и перевязанные бумажными цветными полосками до сих пор не выцвели, хотя хранятся в доме лет сорок. Несколько оттенков зелёного, жёлтого, красного -  настоящий луг. Рука не поднимается их выкинуть.

  Бабушкина флористика была особенной. Цветы она вышивала крупные, стебли и листья переплетались, иногда букеты укладывались в корзинки. Узор получался выпуклый, живой. Её работы больше напоминали полотна, написанные маслом. Цветы в них вели себя естественно, дышали. Нитки их, как часто бывает, не умертвляли, букеты так и рвались с льняного полотна наружу, их нахальный задор и сила покоряли не только меня. Когда бабушка совсем состарилась и стала доверчивой, как ребёнок, из дома начали исчезать вышитые портьеры, скатерти. Мы с матерью сберегли мизер. Две её вышивки, букеты на чёрном фоне, взяты в рамы и теперь со мной в Луге.

Но вернёмся в кинотеатр. Это был маленький дворец с фойе, переходами, тяжёлыми занавесями, двойными и одинарными дверьми, площадками, лестницами, своими запахами и звуками. В нём был уютный буфет, отделённый от фойе невысокой перегородкой, вдоль которой стояли обтянутые красным дерматином скамейки. Буфет как будто  прятался за колоннами, зритель попадал в него, поднимаясь по ступенькам на площадку, сворачивал влево, спускался, нырял за колонну и только тогда оказывался в нужном месте.

Я всегда почему-то опаздывала, летела по ступенькам на балкон, осторожно открывала неподатливую дверь. Мне нравилось сидеть в ложе, висеть, как в ласточкином гнезде над залом, трогать прохладную округлость перил, тереть ладонью жёсткий бархат.

Фильм заканчивался, двери распахивались, ручеёк зрителей ещё немного держался, потом плавно вливался во всегда шумный пассаж. Не сразу. Они ещё отличались от обычных прохожих, их держали вместе эфемерное  единство, вздох впечатления, счастья, негодования, разочарования, общность сопереживания, одна экранная судьба, прожитая под одной крышей, миг длиной в неполных два часа. То, что они только что увидели, не позволяло так просто раствориться в толпе. Они, сами того не подозревая, медлили и не хотели быстрого возвращения к себе. Мужчины закуривали, молчали, Женщины брали их под руки, чтобы с новым знанием вот так вместе, рука об руку, нырнуть в их собственную жизнь. Минута и поток делился. Одна его часть шла на Театральную площадь, чтобы пересечь пешеходный мост, другая – возвращалась на Волошина, в старый город. Увы, нет больше плохого и хорошего кинотеатра. Акцент перемещён, другие поколения осваивают новую реальность. У них иные знаковые места и иные воспоминания. Так было и будет.

Моя женская логика подсказывает, что пора круто повернуть к записям в моём мобильнике, где есть номер, обозначенный двумя словами ЛЕНА ЛИРА. Как хорошо, что в её издательство я попала со стороны набережной, постояла на мосту праздно, повернувшись спиной к прохожим, поглазела на чаек. Зато теперь у меня есть издательство и хрупкая женщина, которая, несмотря на занятость, поговорит со мной ни о чём и обо всём, и мы обе будем рады встрече. Из окон её кабинета не виден бывший кинотеатр Комсомолец, в них проникает спокойный ровный свет, сулящий откровения и радость.

P.S. Этот рассказ я посвящая Людмиле Корж. Почему ей? Да вот так мы женщины устроены, не понять, как не понять повороты судьбы и многое, что с нами случается, но она, Людмила, думаю, знает почему.

Лужи как субстанция

Лужи как субстанция

Середина февраля. Дождь. Противный, мелкий, въедливый, холодный, как необжитый неуютный дом, дождь. Нависшее прединфарктное небо. Вода и остатки снега под ногами, сколь­зящая вниз улица норовит подсечь, и ты сейчас вот-вот грохнешься, неуклюже осядешь, как спущенный с плеч грузчика под завязку набитый мешок, идёшь, сосредоточенно зациклен на передвижении из пункта А в пункт Б, сам себе неинтересен, размыт и напряжён, нет конца этому опасному пути. Я боюсь упасть и не падаю. Обошлось. Поход закончился благополучно. 

Это случится в другой раз, ранней весной. Ничего не предвещает опасности. Ясный день, солнце, утро в надеждах. Я грохнусь на скрытый под асфальтом чёрный лёд в крапинку мелкого снежка, замаскировался зараза, во весь рост, ударюсь затылком….  Очки, как жабы, отскочат от меня и убегут, берет предаст, свалится, не защитит.

Вокруг – никого, никто не поможет подняться. Ничего удивительного, так в моей зрелой жизни всегда. Я один на один с опасностью, не то воин, не то призрак. 

От удара гудит голова. Мне обидно за себя, за то, что всё сложилось не как у людей, наперекосяк, и уже ничего не исправишь, за то, что не раз приходилось начинать с чистого листа, сначала, за то, что уже нет рядом родителей, дети выросли и ушли вить свои гнёзда, за то, что ноют колени, и ноги не так резво бегут. Я плачу тихо, слёзы градом катятся по лицу. Мне себя жалко за годы неустройств, глупой суеты, отчуждённости и нелюбви. Это теперь я тяжело переживаю всё, происходящее со мной. Раньше почему-то трудности воспринимались легко и весело.

Ох, эти мои падения в лужи! В самых людных, непредвиденных местах, на ровном месте: подсечка, удивление, испуг, досада. Имидж роскошной, донельзя расфуфыренной девицы растоптан, повергнут. Синяки и в кровь разбитые коленки, дыра на платье, сломанный каблук, тихие слёз обиды (ну почему, почему именно со мной, те, другие, носят нерушимые короны). Когда-то под «Ключиком», ужгородской Меккой кофеманов, невероятно, как можно было споткнуться прямо в дверях, у входа… Мужчина, ошарашенный зрелищем распластанной, тряпочкой, девушки, подхватывает, поднимает. «Вы первая в моей жизни женщина, которая стоит передо мной на коленях», – заигрывает он, чуть отстраняясь, естественное желание рассмотреть получше, окидывает взглядом и качает головой. Стою перед ним, мутные струйки-потёки стекают с ног, жалюзи внутренней защиты от улицы взметнулись вверх непроизвольно.

Я не в лучшем виде, среди людей, и хочется чем-то прикрыться… 

Мужчина молод, хорош собой, располагает, но всё так глупо, нелепо. Лужа свежа и рукотворна. Только что кто-то мыл витрину. Рядом – подъезд сокурсника Сергея Коваленко: вода, бинты, зелёнка и бурная исповедь с лёгким привкусом истерики… «Почему? Почему? Лето, временное, локальное безобидное озерцо всего на десять минут, потом просохнет, испарится. Почему только со мной такое?» – безнадёжно повторяю я один и тот же вопрос. Сергей снисходителен, подшучивает и терпит. Он у нас хранитель девичьих тайн и миссией своей не удивлён, как-никак нас почти сорок, а их, парней, меньше, чем на пальцах одной руки, и если не он, то кто же?

Потом Москва, щетинится недобро девяностыми. Мы спешим с сыном на поезд. Встретили Новый год, отвлеклись культурной программой, всласть наелись ядрёной, зернинка в зернинку икры. Маленькое чёрное платье – мечту жизни, я так и не купила, хотя наткнулась сразу, но засомневалась: может, найду лучшее, всё-таки Москва, мегаполис, богатый выбор. После недельного безрезультатного галопа по городу я вернулась за платьем, но его уже кто-то купил. В досаде хватаю что-то немыслимо-несуразно-отвратительно чуждое мне, пёстрое, нелепое. Понимаю: не то, сержусь сама на себя. Уже всё равно, лишь бы налезло, категорично отказываю сыну в игрушке, роботе за пятьдесят долларов, он вспоминает это мне до сих пор. Вдруг резко меняю планы, спешу посетить празднично-рождественскую, милую, неспешную, традиционно дремлющую Волынь. 

…Раннее утро. Мы идём к входу в метро, попадаем не с той стороны. Времени в обрез. Я не сомневаюсь, иду через площадь наперерез, добротный сапог бередит растёкшуюся, неприлично-безбрежную, от улицы к улице, лужу. Сын протестует, можно обойти. Далеко, убеждаю я его, опоздаем на поезд. Поклажа неравномерно распределена на двоих, тяжёлые сумки давят плечо. Мы бранимся. На ходу огрызаюсь, равняю размашистый шаг по центру. Нога теряет опору, скользит по льду под водой, руки улетают в стороны, я посередине этого моря растаявшего снега. Вода в луже закипает, как в джакузи, бурлит от моего негодования. Мячиком вскакиваю, с шубы течёт, как с крыши, бегу дальше, на мраморе московского метро оставляю бурые пятна. Даже привыкший ко всему московский люд оглядывается. Я не обращаю внимания, прокладываю путь в толпе, как дровосек, мне душно и нужна свобода. Пропустите. Я спешу. К чёрту вашу ненормальную Москву, где нет ничего для меня, даже шанелевского «маленького чёрного платья», где доллары выпуска шестидесятых меняют по вдвое заниженному курсу – гнусные аферисты. Я маргинал и задыхаюсь среди апофеозного нагромождения конечностей, глаз, челюстей, бедер. Выпустите, наконец, из этой каменной братской всеобщей гробницы в ореоле храма Василия Блаженного, где выход, покажите выход! 

На Львовском сферично-купольном вокзале я продеваю руки в мокрые рукава, с сожалением глажу облезлый, как искупанная кошка, подол шубы и успокаиваюсь. Всё нипочём, когда рядом  родные горы.

 Литрес: Мои книги